«Пробуждение исторической памяти играет весьма важную роль в укреплении национального чувства граждан, особенно молодёжи, которая является будущим нации и государства».
Эмомали Рахмон.
Послание Президента Республики Таджикистан Маджлиси Оли, 2025
Мысль, сформулированная в Послании, задаёт отправную точку для разговора об исторической памяти не как об отвлечённом понятии, а как о явлении, напрямую связанном с настоящим и будущим общества. Вынесенная в эпилог, эта формулировка не подводит итог, а, напротив, открывает пространство для дальнейшего размышления о том, каким образом прошлое продолжает присутствовать в современной жизни и влияет на формирование общественных ориентиров.
В условиях глобализации обращение к исторической памяти перестаёт быть простым возвращением к прошлому. На фоне активного культурного обмена и изменения ценностных установок именно память становится тем основанием, которое помогает обществу сохранять целостность и чувство принадлежности. Через осмысление исторического опыта формируется понимание собственных корней и вырабатывается представление о направлениях дальнейшего развития.
Теоретическое осмысление социальной природы памяти было предложено в первой половине XX века французским социологом Морисом Хальбваксом, одним из основоположников концепции коллективной памяти. В своей фундаментальной работе «Социальные рамки памяти» он последовательно показал, что память не является замкнутым внутренним переживанием отдельного индивида, но возникает, формируется и сохраняется в пространстве социальных связей. По его утверждению, «память не существует вне общества; она всегда коллективна и формируется в рамках тех групп, к которым принадлежит индивид»4. Тем самым Хальбвакс заложил основы понимания памяти как живого социального механизма, посредством которого общество удерживает свой исторический опыт, передаёт ценности и обеспечивает преемственность культурного бытия из поколения в поколение.
Развивая это направление, французский историк и культуролог Пьер Нора обратил внимание на те формы, в которых коллективная память закрепляется и становится зримой. В 1980-е годы он ввёл в научный оборот понятие «места памяти», понимая под ними не только конкретные объекты, но и символические, институциональные и ритуальные формы сохранения прошлого. Согласно его утверждению: «когда живая память ослабевает, общество вынуждено создавать особые места, предназначенные для её сохранения»3. Такие «места памяти» — будь то памятники, памятные даты, ритуалы или устойчивые культурные образы — становятся своеобразными опорами исторического сознания, позволяя обществу поддерживать связь с прошлым и сохранять целостность своей идентичности в условиях исторических перемен.
Значительный вклад в развитие теории исторической и культурной памяти внесла немецкий исследователь Алейда Ассман, рассматривающая память как ключевой механизм культурной преемственности. В её интерпретации память выступает не только формой хранения прошлого, но и активным инструментом его осмысления в настоящем. По утверждению Ассман, «культурная память обеспечивает связь между прошлым и настоящим, позволяя обществу сохранять своё наследие и идентичность»2. Такое понимание позволяет рассматривать историческую память не как простую совокупность зафиксированных фактов, а как сложную систему эмоциональных, ценностных и символических связей, через которые формируется чувство принадлежности, укрепляется коллективная идентичность и поддерживается историческая непрерывность культурного развития.
В данном теоретическом ракурсе обращение к исторической памяти приобретает особую значимость для понимания современной траектории развития Таджикистана. После обретения государственной независимости в 1991 году перед обществом встала задача выработки устойчивых оснований национальной идентичности, предполагающей осмысление исторического наследия и механизмов культурной преемственности. В этом контексте актуализация древней истории персидско-таджикской цивилизации, прежде всего эпохи Саманидов, заняла важное место в формировании национального исторического нарратива. Фигура Исмаила Самани закрепилась в общественном сознании как символ государственности и исторической непрерывности, демонстрируя, каким образом обращение к прошлому включается в процессы конструирования коллективного самосознания.
Наряду с этим существенное значение имеет осмысление событий более близкого исторического прошлого (1992-1997 гг), которые составляют сложный и противоречивый пласт коллективного опыта, коллективной памяти. Работа с этим периодом в публичном и образовательном пространстве ориентирована не на воспроизведение конфликтных интерпретаций, а на формирование установок, связанных с сохранением стабильности и общественного согласия. Для значительной части общества память об этих событиях сохраняет болезненный характер, однако именно аналитическое осмысление пережитого позволяет выявить уязвимость социальных связей и значение институционального и ценностного баланса.
Особое место в этом процессе занимает молодёжь, для которой данный исторический период выступает не личным переживанием, а объектом интерпретации. Его изучение осуществляется не только через хронологию и фактологию, но и через обращение к индивидуальным судьбам и человеческому опыту. Такой подход способствует формированию более сложного и многомерного понимания прошлого, в котором история воспринимается как совокупность человеческих решений и последствий, а не как абстрактная последовательность событий.
Вместе с тем обращение к травматическим страницам истории каждого народа сопряжено с определёнными эмоциональными рисками. Для участников событий воспоминания могут сохранять высокий уровень психологической напряжённости, тогда как у молодого поколения возможны отчуждение или поверхностное восприятие при отсутствии контекстуального и методического сопровождения. В этой связи особую значимость приобретает сочетание образовательных и культурных форм работы с прошлым, учитывающих не только когнитивный, но и эмоциональный уровень восприятия исторического материала.
В данном контексте публичное обсуждение сложных периодов истории требует взвешенности и методологической строгости. Односторонние интерпретации способны воспроизводить линии напряжённости, тогда как аналитически выверенный подход предполагает сопоставление различных источников, обращение к свидетельствам очевидцев и использование художественных и культурных форм, позволяющих представить прошлое через призму индивидуального опыта, а не идеологических схем.
В результате историческая память утрачивает характер отвлечённого понятия и начинает функционировать как инструмент социального анализа и нормативной ориентации. Через неё общество осмысливает накопленный опыт, формулирует выводы и вырабатывает модели поведения, ориентированные на предотвращение деструктивных сценариев. Для молодёжи этот процесс имеет принципиальное значение, поскольку именно в данный период формируются не только знания, но и ценностные установки, определяющие отношение к обществу и государству.
Образовательные и культурные инициативы, реализуемые на государственном уровне, направлены на институционализацию этих установок, превращая историческую память в фактор социального регулирования. Через изучение национальной истории и литературы, участие в памятных практиках и культурных мероприятиях передаются не только сведения о прошлом, но и представления о социальной ответственности и исторической преемственности.
Историческое знание в данном контексте выполняет также функцию межпоколенческой связи. Осмысление достижений и ошибок предыдущих поколений расширяет горизонты индивидуального выбора, позволяя соотносить личные решения с более широкими социальными процессами. Одновременно формируется устойчивость к упрощённым интерпретациям и искажённым версиям прошлого, что способствует развитию критического мышления и самостоятельной оценки исторических нарративов (например, современная оценка ВОВ в европейских странах).
Через литературу, устную традицию, памятные символы и культурные образы историческая память включается в повседневную культурную практику, приобретая эмоциональную и ценностную глубину. В этом качестве она способствует укреплению ощущения принадлежности к единому историческому пространству и поддерживает непрерывность культурного опыта.
Таким образом, историческая память Таджикистана предстает не как объект исключительно академического интереса, а как действенный элемент формирования национальной идентичности, социальной согласованности и устойчивого развития. Она обеспечивает возможность осмысления прошлого без его абсолютизации и использования исторического опыта в качестве ресурса для понимания и решения задач настоящего и будущего.
В этом контексте обращение к исторической памяти выходит за рамки теоретического осмысления и приобретает характер практического ориентира, задающего направления общественного и культурного развития. Современные формы исторического опыта всё чаще фиксируются не только в академическом дискурсе, но и в официальных текстах, отражающих представления государства о ценностях, приоритетах и механизмах социальной консолидации. В этой логике особый интерес представляет Послание Президента Республики Таджикистан Маджлиси Оли 2025 года, в котором тема исторической памяти рассматривается не как абстрактная категория, а как фактор формирования национального самосознания, прежде всего в контексте работы с молодым поколением. Обращение к данному тексту позволяет проследить, каким образом теоретические подходы к коллективной и культурной памяти находят отражение в современном государственном дискурсе и трансформируются в конкретные смысловые и нормативные установки.
Ардабаева Мадина - научный сотрудник отдела
истории, археологии и этнографии ИИГ НАНТ
Литература:
1. Рахмон, Э. Послание Президента Республики Таджикистан Маджлиси Оли Республики Таджикистан. — Душанбе, 2025. — URL: https://www.president.tj (дата обращения: 2025).
2. Ассман, А. Культурная память: письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / пер. с нем. — М.: Языки славянской культуры, 2004. — 368 с.
3. Нора, П. Между памятью и историей. Проблематика места памяти // Франция — память. — СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 1999. — С. 17–50.
4. Хальбвакс, М. Социальные рамки памяти / пер. с фр. — М.: Новое издательство, 2007. — 352 с.
